Грустная встреча

Несколько лет назад скоропостижно скончался основатель космоэнергетики академик Петров Владимир Александрович.

По официальной версии он умер от остановки сердца, по  неофициальной – ушел в иной мир по другим причинам — готовить человечество к переходу в иное частотное пространство, помогать своим ученикам в работе.

Человек он был не молодой. Но что для мужчины 50 лет с хвостиком, когда есть хорошая потенция, желающие ею воспользоваться; интересная работа, гармонично совмещающая в себе и хобби, и заработок? Были у него и цели и смыслы жизни!

В таких обстоятельствах – возраст мальчишеский… жить, да жить…

Близкие ученики Петрова звали его Саныч. Настолько обаятельный и умнейший человек, что люди вились вокруг него толпами. Ему это нравилось, и он этим гордился.

Надо сказать, что Саныч был лишен многих заморочек, присущих другим людям, и не верил в воскресенье Христа, всеобщую справедливость и тайные магические ордена, правящие миром. Он верил  в добро, водку, свою миссию и людей. Последнее его, как раз, сильно било и разочаровывало…

Если вспомнить всех исследователей человеческих душ, поближе изучить их биографии, без прикрас, всмотреться в мотивы их поступков, то можно понять, что все они были наивными мечтателями, которые видели в людях только лучшее и старались не замечать плохое, что и приводило их к очень печальным последствиям: или к последнему приюту в земле, или к нестерпимым душевным мукам от потери своего ориентира прекрасного.

Что заставляло их двигаться дальше, и надеяться на то, что кое-что все-таки изменить можно? И люди рано или поздно изменятся к лучшему, и станут более благородными, честными, высокодуховными! И эти печально улыбающиеся исследователи, то ли от того, что находились в трансе, то ли от того, что продолжали быть в плену своих мыслей, еще с большей неистовостью отдавали людям свой внутренний свет — свет любви, знаний, опыта, жизни!

Да, Саныча предавали, на нем наживались, его обманывали. Используя его талант, равнодушное отношение к материальным благам и детскую веру в могущество космических частот, делали из него посмешище, выставляя на всеобщее обозрение чиновников и целителей всех мастей, как матрешку для иностранцев.

Может быть, это была его стратегия развития, и ему хотелось только того, чтобы его система работала и приносила пользу людям? Вполне, что так… но я знаю только то, что знаю, и ничего больше.

Петров получил свой дар от своей бабки и деда. Он сам как-то рассказывал мне об этом, подкидывая поленья в шипящий смолою костер в приватной беседе у подножия горы Вотто-ваара, к которой он регулярно приводил своих учеников на встречу с духами, открывая им премудрости магического ремесла.

Обучение магии, которую он назвал космоэнергетикой, было для людей, желающих научиться работать с каналами, простым и забавным. Адепты днем и ночью бродили по горе и ее таежным окрестностям в поисках различных энергий, дышали свежим воздухом, собирали грибы и ягоды, рыбачили, молились менгирам и сейдам, слушали шепот кустарников и деревьев, наслаждались красотой окружающей их карельской природы.

И впечатлений, и энергий в таких поездках, действительно, было предостаточно. Все чувствовали на себе ритм аномальной зоны. Это место издревле считалось культовым, и использовалось саамами, карелами и задолго до них – гиперборейцами для отправления своих религиозных обрядов. Как Петрову удалось пробудить это Место и сонастроиться с его энергиями, для меня лично до сих пор остается загадкой! Но факт остается фактом – ему удалось это сделать! И он делился со своими учениками этими невероятными знаниями, рассказывая нам о том, как применять и использовать космические каналы для помощи себе и людям, и требовал их наработки.

Мне вспомнился забавный случай. Был август месяц. Человек двадцать космоэнергетов сидели у горы вокруг костра и обсуждали новости прошедшего дня. Кто-то говорил о дисфункции чакр и важности правильного питания; кто-то обсуждал вопросы, связанные с искривлением позвоночника и влиянии этого дела на все физическое состояние организма; кто-то тихонько хихикал над рассказанным не в тему анекдотом.

Уже темнело. Воздух был свеж и прозрачен. Робко стали проклевываться первые звезды.

Вечерняя тайга оживала. Она дышала таинственными шорохами и величием. Комары стали активнее и злее. Требовалось больше усилий, чтобы побеждать в этой неравной схватке с кровососущими тварями. Дым от костра и репелленты немного успокаивали эту жужжащую разными голосками ораву, но настойчивость насекомых поражала своей наглостью и упертостью, и заставляла надевать некоторых из нас спасительные противомоскитницы.

Александр, Дмитрий и Алексей, сорока – сорокапятилетние крепко-сложенные мужчины решили наработать канал летающих йогов. То ли на них повлияло энергетическое перенасыщение, то ли искренне поверили в слова Саныча о возможности человека передвигаться по воздуху, паря над землей без помощи технических средств, направляя свое тело только усилием воли; то ли захотелось остроты ощущений ночной Вотто-ваары, но они дружно взяли по деревянному шесту и скрылись в темноте. Шест нужен для того, чтобы, опираясь на него, можно было бы оторваться от земли, как это делают индийские йоги. Ни разу в жизни мне не приходилось видеть левитацию, а то, что я не видел и с чем не сталкивался лично, воспринимаю крайне критически. Так уж устроена моя психика и мой характер. Я тихонько подсмеивался над теми, кто верит в то, что может летать. И вера троих здоровых мужиков в подобные сверхвозможности, меня крайне изумила!

Не найдя разумного объяснения их поступку, я отвлекся на привычные разговоры, и окончательно забыл про то, что кто-то ушел в ночную тайгу, обучаться «искусству парить в воздухе». Следуя моему примеру, так поступили и другие – напрочь забыли о трех отчаянных парнях, пожелавших испытать судьбу на данном бесперспективном поприще.

Мы пили крепкий, ароматный чай, настоянный на травах и ягодах, говорили о жизни, смерти, судьбе, любви, высшем предназначении. Мы обсуждали значение и применение каналов: в каких ситуациях и насколько их следует открывать, и что с этим делать дальше.

Мы говорили о возможностях ортодоксальной медицины и целительства; точностях и погрешностях астрологии, в общем, обо всем, что было нам интересно и подходило к мистической и завораживающей обстановке ночной романтики и приключений.

Прошло часа четыре – пять. Спать не хотелось. Кто-то развалился на земле и смотрел  на звезды, кто-то склонился к огню и смотрел на огонь. Дрова заканчивались.

Валежник находился метрах в пятидесяти от нас, и, освящая себе путь фонариками, группа дружно отправилась за дровами.

Темно, хоть глаз выкали. В свет фонариков попадают, то стволы деревьев, то высокая трава, то извилистая тропинка со следами зверей и резиновых сапог.

Все энергетически наполнены так, что, кажется, что пьяны! Восприятие искажено до неузнаваемости, и мир представляется волшебной сказкой.

И тут за кучей веток, которую в темноте можно принять за гигантского ежика, острой травы и торчащих из земли спин камней, в свет фонарей попадают три странных, прямостоящих молчаливых фигуры с деревянными шестами в руках!

— Ой! – раздается приглушенный возглас. Группа напрягается в силах осознать происходящее и светит фонариками в сторону трех загадочных лесных жителей.

— Это мы! – раздается голос одной из фигур.

Все облегченно выдыхают, признав голос знакомым:

— А что вы тут делаете?

И тут я говорю: — Они взлететь пытаются!

Люди попадали на землю от диких непрекращающихся приступов смеха. Ржали так, что было больно разгибаться, но возможности остановиться не было. Смех накрыл всех.

Петров смеялся вместе со всеми.

Широкий, высокий лоб, редеющий волос и бороденка, большие глаза, горящие внутренним светом души и отражающие языки огня, футболка с изображением волка, и простая человеческая теплота – впечатались в мою память навечно.

Сейчас он смотрит на меня с изображения черного памятника. Почему хорошие люди уходят рано?

Я не был на похоронах Петрова. Когда случилось это несчастье, я жил за десять тысяч километров. Я не нашел в себе ни сил, ни возможности туда приехать, чтобы почувствовать в руке горсть сырой глиняной земли и, отворачиваясь от гроба стоящего в зовущей могиле, бросить ее со словами: «Пусть земля тебе будет пухом».

Учитель остался в моем сознании живым и улыбающимся из-под запотевших очков.

Сейчас я живу в Москве. Жизнь надиктовала мне свои правила, и я уже почти год столичный житель.

Что случилось со мной в этот день? Я проснулся раньше обычного и полез в интернет за поиском какой-то информации для новой книги. Случайная ссылка перевела меня на страницу с фотографией Петрова. Под фотографией было написано, что он похоронен в городе Талдом Московской области. Сердце мое сжалось от тоски, и я моментально принял решение посетить его могилу. Сел в автомобиль и поехал. Асфальт, надо вам сказать, заканчивается там, где заканчивается Москва. Поэтому дорога, примерно сто пятьдесят километров, заняла около трех часов.

Поминальные свечи я взял с собой, а цветы купил у бабок, стоящих с кислыми минами у забора тихого, небольшого и уютного кладбища.

Лица бабок сразу меняются, начиная сиять тихим счастьем, когда кто-то из посетителей этого грустного места, делает у них какую-нибудь покупку, и тут же возвращаются в привычное для них печальное выражение, когда покупатель поворачивается к ним спиной и направляется к центральным воротам.

О чем думают эти бабки? О том, что организовывая здесь торговлю и, задабривая живых и мертвых, они сами проживут несколько дольше? Или меньше будут болеть? Или о том, что на обратном пути домой, они купят себе молока и свежего хлеба, и полакомятся, сидя перед похрипывающим телевизором? Или о том, что уже и им пора на тот свет?

Птицам все равно где петь! Такой дружный и громкоголосый хор встретишь разве что в детской музыкальной школе на вечере выпускников! Так уж стараются эти божьи пташки, что на секунды забываешь о том, где ты находишься и начинаешь улыбаться, вспоминая что-то свое и далекое: первую любовь, интересную книгу, отдых на выходные.

Неспешно вдоль могил, по одним им известным тропам, добродушно бегают улыбающиеся собаки разных мастей и размеров. Они останавливаются на мгновение, чтобы прислушаться к пению птиц, голосам и причитаниям людей, и бегут дальше, выискивая принесенную еду для покойников. Этим обстоятельством крайне не довольны четыре вороны, сидящие на высоком черном памятнике и оградке. Они враждебно наблюдают за собаками, и что-то горячо обсуждают между собой, вероятно, план захвата еды со свежего захоронения, куда еще собаки подойти не решаются.

Могильщики с красными довольными глазами важно прогуливаются по пронумерованным и отмеченным ими же, участкам и осматривают вверенное им хозяйство по-деловому, но немного суетливо и прижимисто.

Посетителей не много. В основном, заплаканные и тяжелодышащие люди, пришедшие успокоить душу, прибраться на погосте и побыть рядышком со своим любимым, знакомым, родственником.

Где похоронен Петров я не знаю. Я осторожно двигаюсь вдоль рядов могил и оградок, пристально всматриваясь в лица, изображенные на памятниках, читая фамилия и даты.

Как много можно выразить коротким набором цифр? Родился, скончался. За этими короткими выходными данными стоит человеческая судьба, целая жизнь с ее любовью, страданиями, радостями, огорчениями, успехами, болезнями, достижениями, встречами и победами! А теперь только сухие цифры да дежурные выражения: «Скорбим, любим, помним»…

Грустно становится от таких размышлений, невольно начинаешь думать о том, что рано или поздно и тебе самому посвятят подобную надпись.

Жалко, ох как жалко себя! и других, и всех нас…

Почему хорошие люди не живут вечно? Почему всех под одну гребенку? Какая безысходность и предопределенность конца!!!

Могилу Петрова я нашел быстро. Конечно, я ожидал увидеть памятник, достойный этого человека, и был уверен, что он какой-то особенный, по крайней мере, так его представляло мое воображение. На деле все оказалось куда более скромнее и обыденней. Без пафоса и всяких там великолепий. Обычный опалубок из черного мрамора, в метр высотой и тридцать сантиметров шириной, все как у обычных людей.

Единственно, наверное, чем этот памятник отличался от десятка или сотни остальных, это тем, что на нем рядом с портретом, выполненным весьма умело и со вкусом, был изображен магический символ древних руссов – многолучевая свастика. Это было смело и трогательно одновременно. Смело, потому что, на фоне сплошной христианской символики,  повторяющейся от надгробия к надгробию, он казался чем-то неестественным и фантастичным, как будто бы пришел к нам из другого мира. Трогательно, потому что, серебряный амулет с этим символом Санычу подарил я, и он любил этот подарок, и постоянно носил его на шее на серебряной цепочке.

— Спасибо, Саныч, — подумал я, и вошел в железную оградку два на три метра площадью, окрашенную, впрочем, как и все остальные оградки, в густой черный цвет, и присел на корточки. Смешанные чувства обуревали меня, мне было грустно, тоскливо, и хотелось завыть от бессилия и беспомощности, но на лице моем появилась улыбка, расцветая по одной ей известной причине. Мне было радостно от этой встречи, много времени я потратил на то, чтобы добраться сюда с чистым сердцем, и поблагодарить своего учителя за все, что он в свое время, для меня сделал. Конечно, я хотел встретиться по другому, налить в стакан красного вина, и, чокнувшись за здоровье присутствующих, ощутить крепкое одобряющее похлопывание руки Саныча по своему плечу.

Такого уже не будет. Есть то, что есть.

На могилке валяется какой-то мусор, два пластиковых стаканчика, фантики от конфет, скромно в углу лежит искусственный цветок белого цвета. Слева от памятника, где оградка почти касается холодного камня, аккуратно прикручена медной проволокой масленая картина не известного художника.

— Здравствуй, Саныч, — мои слова сами вырвались наружу на глубоком выдохе, когда я положил, купленные мною цветы на могилку, зажег свечу и закурил сигареты, так же сидя на корточках.

— Дай сигаретку, — сказал Саныч и высунул голову из-за черного поджарого камня с его эффектным портретом и фамилией. Он широко улыбался, но был слегка медленный в движениях, как актеры на кадрах замедленной съемки, или человек, проснувшийся посреди ночи от нестерпимого желания стать по нужде, но не желающего вылезать из-под одеяла.

На нем была его любимая футболка с изображением волка открывшего пасть, белые кроссовки с развязанными шнурками, из бороды торчала коричневая ленточка похожая на те, что вплетают в косы африканские женщины

— Дай сигаретку, — повторил Саныч, пока я старался привыкнуть к возникшему перед глазами образу и четкому голосу у себя в голове.

Я достал «Кент», зажег сигарету и дал ее Санычу. Он торопливо закурил.

— Прости меня, Саныч, — сказал я, и слеза самовольно и медленно, как будто показывая, что она есть, покатилась по моей правой щеке. Ее поддержала слеза на левой, и так они сменяли друг друга пока Саныч меня не одернул: — Толян, ты чего?

— Я виноват перед тобой, — сказал я. — Я не смог усвоить все, чему ты учил меня при твоей жизни. Я отмахивался от твоих советов, я гордился своими способностями, я стремился быть лучше и сильнее тебя. Я был со многим не согласен, что ты делал, и многое отрицал из-за своей духовной слепоты и лени. Прости меня, Саныч, за мою глупость и гордость!

— Толян, хорош причитать, — строго кашлянул Саныч. – Ты же знаешь, что я отношусь к людям ровно. Ты чувствуешь свою вину, считая, что она есть. Ты считаешь себя плохим учеником? Тогда оглянись вокруг! Ты еще не видел плохих!

— Знаю, — кивнул я, — но мне просто хочется извиниться. Пусть даже не для тебя, а для себя. Я приехал сюда поэтому: встретиться с тобой и извиниться…

У меня такая потребность. Понимаешь?

— Понимаю, — вздохнул Саныч, и стал тускнеть, а затем снова стал ярким и объемным:

— Я ведь много тебе дал, Толян. Ты был хорошим учеником!

— А ты был хорошим учителем, — сказал я, задрав подбородок, и добавил: — Знаешь, мне стало легче! Камень с души спал!

Я ощутил мощный энергетический поток и слегка потерялся во времени.

— Иди, — сказал Петров серьезно. Все будет хорошо.

— Спасибо, Саныч, — вздохнул я, и, волоча ноги, побрел в сторону ворот, ведущих в мир живых и суетящихся людей, строящих свои планы и надежды на будущее.

По моему плечу похлопала невидимая рука…

— Здравствуй мир! Жизнь продолжается!